– Ты упомянула о туфлях, и мне припомнилась забавная история, – проговорил Баоюй. –    Надев в первый раз сшитые тобой туфли, я повстречался с отцом. Туфли, видимо, ему не    понравились, и он спросил у меня, кто их сшил. Но разве мог я выдать тебя?! Я ответил,    что мне их подарила тетушка на день рождения. Отец долго молчал в замешательстве, но    потом все же сказал: «К чему это! Только зря испортила шелк и потратила время!» Когда    я вернулся домой и рассказал об этом Сижэнь, она мне и говорит: «Это еще что! Вот нало   жница Чжао как разозлилась, узнав, что тебе сшили туфли. Стала браниться, кричать, что    Цзя Хуань ходит в рваных, но до него никому дела нет, а о Баоюе все заботятся!» Таньчунь опустила голову и долго молчала. – Скажи, – промолвила она наконец, – не глупо ли это? Разве обязана я шить всем туфли?    Неужели ей не выдают денег на содержание Цзя Хуаня? Ведь и одет он, и обут, и служано   к хватает – на что обижаться? Зачем эти пересуды? Есть у меня свободное время и к тому    же желание, могу сшить пару туфель. Кому хочу – тому дарю. Кто мне смеет указывать?    Это она от зависти злится. Баоюй кивнул и сказал: – Ты, может, не замечаешь, а я уверен, что у нее своя корысть. Таньчунь так рассердилась, что даже головой замотала. – Конечно, корысть. Как и у всякого подлого человека. Но мне до наложницы Чжао нет д   ела – пусть думает что хочет, я признаю только отца с матерью! А братьям и сестрам, если    они ко мне хорошо относятся, плачу тем же, неважно, чьи они дети. Может, и не надо мн   е ее осуждать, но чересчур далеко она зашла в своей слепой злобе! Был такой смешной с   лучай: помнишь, я дала тебе как то деньги на покупку безделушек. Так вот, через два дня    после этого встречает она меня и начинает жаловаться, что она все время сидит без денег,    что ей тяжело живется. Я пропустила ее слова мимо ушей. Но когда служанки ушли, она    вдруг стала ворчать, почему, мол, я отдала деньги тебе, а не Цзя Хуаню. Я рассердилась,    и вместе с тем мне стало смешно, но спорить с ней я не хотела и ушла к госпоже. – Ладно вам! – услышали они голос Баочай. – Поболтали, и хватит, идите к нам! Я поним   аю, что разговор у вас личный, но другие тоже хотят послушать. Таньчунь и Баоюй засмеялись. Оглядевшись, Баоюй не увидел Дайюй и понял, что она нарочно скрылась. Поразмыслив,    он решил дня на два оставить ее в покое, пока пройдет обида, а потом навестить. Он долг   о смотрел на опавшие лепестки цветов бальзамина и граната, устлавшие землю пушистым    узорчатым ковром, а потом со вздохом произнес: – Она не собрала эти лепестки потому лишь, что на меня рассердилась! Я сам соберу, а п   отом спрошу, почему она этого не сделала. Его позвала Баочай. – Иду, – откликнулся Баоюй. Подождав, пока сестры уйдут немного вперед, Баоюй собрал лепестки и мимо холмов и р   учьев, через рощи и цветники помчался к тому месту, где они с Дайюй захоронили опав   шие лепестки персика. Вот и горка, за которой находится могилка. Вдруг Баоюй услышал    полный печали и гнева голос, прерываемый жалобными всхлипываниями, и остановился. «Наверное, какая нибудь служанка, – подумал он. – Ее обидели, и она прибежала сюда в   ыплакать свое горе». Он прислушался и сквозь рыдания различил слова:   Увядают цветы, лепестки, обессилев, роняя, И летят, и летят, всюду всюду кружась в небесах. Ах! Уходит краса, тают молодость, благоуханье, Но найдется ли тот, кто бы слово сказал о цветах?   Вьются тонкие нити, сплетаясь и тихо волнуясь, Возле башни меняя при ветре весеннем узор. Пух, остатки сережек, росою слегка увлажненных, Оседают на шелке тяжелых приспущенных штор.   Эта юная дева из женских покоев дворцовых Преисполнена грусти о том, что уходит весна. Сколько в сердце печали! Сколь думы ее безутешны! А кому их поведать? Об этом не знает она…   Вот с мотыгой в руке, с небольшою садовой мотыгой Из красивых покоев вошла в отцветающий сад – И боится топтать лепестки – им, наверное, больно, Ведь не зря ж то у ног они вьются, то прочь улетят.   Ива пухом покрылась, у вяза сережки на ветках, Им, душистым, еще рановато расстаться с весной. И какое им дело, что персики, груши опали И цветы их развеял неистовый вихрь ледяной?   И на будущий год все они, эти персики, груши, Снова будут в цвету и цветы будут снова в саду, Но нельзя угадать, кто из нас, обитательниц здешних, Будет жить в этих женских покоях в грядущем году.   Третий месяц – то время, когда ароматные гнезда Вьют под крышею птицы… Но, в радости хлопотных дней Между балок селясь, эти ласточки так беззаботны, Так бесчувственны к участи рядом живущих людей!   Спору нет, и на будущий год в дни цветенья, как прежде, Могут клюв раскрывать безбоязненно в этих цветах , Но имейте в виду: если люди уйдут из жилища, То от балок и гнезд только жалкий останется прах!   …А в году много дней. Сосчитаем: сначала три сотни И еще шесть десятков… И это один только год. Есть жестокие дни: вдруг взбеснуется ветра секира И с мечами туманов идет на природу в поход…   Перед этим неистовством долго ли могут на свете Жить изящная яркость и свежая прелесть цветов? Перед ними разверзнется бездна и вздымутся волны, – И тогда как цветы ни ищи – не найдешь и следов…   А цветы есть цветы… Их легко увидать в дни цветенья, А когда опадут, – лепестки не вернутся назад, Потому то у лестницы кто то в миг погребенья умерших У могил их печальных великой тоскою объят…   Это – юная дева с небольшою садовой мотыгой Безутешные слезы проливает вдали от подруг, А упав на увядшие стебли, эти горькие слезы Словно в капельки крови на них превращаются вдруг…   …Молчаливы кукушки. Отчего куковать перестали? Оттого что закат. День закончился. Вечер теперь. И пора мне уже взять садовую эту мотыгу И, домой возвратившись, захлопнуть тяжелую дверь.   Синий отблеск светильник накинет на стены немые, Все живущие в доме отойдут в это время ко сну, Дождь холодный пойдет и ко мне постучится в окошко, Одеяло замерзнет, а в холоде разве засну?   И подумаю я перед сном: удивительно, странно, Почему эта жизнь отзывается болью во мне? Да, весну я люблю. Но и чувство возможно иное, И тогда обращаюсь с укором к прекрасной весне.   Да, весну я люблю. Мне отраден приход ее быстрый. Да, весну я корю, – так же быстро уходит она. Как придет, – все понятно, не нужно ничьих объяснений, А уйдет втихомолку – и грустно: была ли весна?   А вчера за оградой ночью песня протяжно звучала, И была в этой песне безмерная скорбь и тоска. Чья душа изливалась? Быть может, таинственной птицы? Коль не птицы, – быть может, душа молодого цветка?   Душу птицы и душу цветка – не поймем, не услышим, И до нашей души не доходит их трепетный зов. Потому что у птиц человеческих слов быть не может, А цветок так стыдлив, что как будто чуждается слов…   Как хотела бы я в этот день стать, как птица, крылатой И вослед за цветком улететь за небесный предел! Только где в той дали возвышается холм ароматный? Я не знаю. Но пусть будет в жизни таков мой удел!   Пусть в парчовый мешок сложат кости мои в час урочный, Той чистейшей осыплют землей, чтоб от хаоса скрыть, Непорочной взлетела и вернусь в этот мир непорочной, Грязь ко мне не пристанет, мне в зловонных притонах не быть!   Я сегодня отдам долг последний цветам в день кончины, Не гадаю, когда ждать самой рокового мне дня, Я цветы хороню… Пусть смеется шутник неучтивый, Но ведь кто то когда то похоронит в тиши и меня…   Поглядите: весна на исходе, цветы облетают, Так и жизнь: за цветеньем и старость приходит, и смерть. Все случается вдруг: юность яркая вскоре растает, – Человек ли, цветок ли – рано ль, поздно ль, – а должен истлеть!   Голос то становился громче, то снижался до шепота. Девушка изливала в слезах тоску, д   аже не подозревая, что кто то слышит ее и вместе с ней страдает. Если хотите знать, кто это пел, прочтите следующую главу.